Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

помнили всю оставшуюся жизнь, даже в том случае, если в дальнейшем счастье улыбалось им, и они оказывались прикрепленными к другому участку.

Ибо доктор Мирончик являла собой образец борьбы за нравственность. Делу своему эта на тот момент уже преклонных лет дама была предана фанатично и беззаветно. Куда там Розе Люксембург и Кларе Цеткин вместе взятым с их поклонением революционным идеалам до гинеколога районной консультации Мирончик! Аделина Макаровна блюла целомудренность подрастающего, а точнее было бы сказать, подросшего поколения всеми доступными ей способами и методами и делала это неутомимо, непреклонно и яростно. Очень, надо отметить, подошел бы ей образ суровой и неприступной подруги какого-нибудь политкаторжанина, уехавшей за ним в Сибирь и ежечасно по поводу и без оного исполняющей гимн революции: «Вставай, проклятьем зайклеменный!»

Особенно беспокоил Аделину Макаровну нравственный облик учениц старших классов подведомственной ей школы. Дамой она была корпулентной, громкоголосой и имела свои представления о такте и деликатности.

— Ну, че жамкаешься? — вопрошала доктор очередную несовершеннолетнюю пациентку, испуганно пытающуюся свести коленки на гинекологическом кресле. — Ноги на меня! Под мужиком-то, поди, расшипериваешься, как положено?

Потенциальная падшая женщина испуганно косилась на вход в кабинет, занавешенный, по традиции, принятой тогда во многих лечебных учреждениях, хлопчатой невразумительной шторкой, вследствие чего все происходящее в кабинете становилось акустическим достоянием сидящей перед ним очереди.

— Половую жизнь имеешь? — продолжала собирать анамнез Аделина Макаровна. — Со скольки?

— Ч-ч-ч-что со скольки? — дрожащим голоском уточняла жертва.

— Со скольки живешь, спрашиваю! — начинала выходить из себя доктор.

— Где живу? — с искренним непониманием в голосе снова спрашивала уже успевшая почувствовать себя путаной девушка.

— Ты мне тут целку из себя не строй! — все более раздражалась Мирончик. — Половая жизнь со скольки лет? А?

— У меня нет…

— Чего у тебя нет? — с угрозой в голосе продолжала доктор. — Ну, сифилиса, может, у тебя и нет! А вот гонорея — точно есть!

— Как… кая гонорея, — несмело возражала полумертвая от страха пациентка. — Что вы такое говорите?

— Да что тут говорить! — доктор брала в руки устрашающего вида зеркало. — И так видно! Щас вот мазок возьму, — при этих словах у лежащей девицы начинали трястись не только губы, но и ноги, не говоря уже о руках, судорожно, до побелевших костяшек на пальцах, сжимавших какие-то железки по бокам кресла. — И посмотрим тогда, как я в школу-то сообщу!

— У меня не было… Ни с кем… Ничего такого… — жертва медицинского обслуживания готова была зарыдать.

— Не было у нее… — ворчала Мирончик. — Не было… У всех у вас не было, а потом на аборты вон бегаете, как лошади! Раздвигай ноги, говорю! Зеркало третий номер, так что нечего тут жаться, как будто тебе кто-то поверит!

После чего начинала осмотр молоденькой девушки гинекологическим зеркалом, имеющим размер, предназначенный для дважды родившей женщины.

Многие девчонки, побывав в кабинете доктора Мирончик, утверждали, что теперь уж точно лишились невинности.

— Счастье, девочки, — возмущенно проговорила в свое время Маша, вырвавшись из лап Аделины Макаровны, — что мы живем не на Кавказе или в Средней Азии! Ни один муж после первой брачной ночи не поверил бы.

— Вот же ж с-с-с…, — вторила ей Катя. — Когда же ее на пенсию отправят?!

— Ага, размечталась! — подхватила Аня. — Она еще наших дочерей смотреть будет! Таких, как она, с работы вперед ногами только увозят!

Почему у гинеколога Мирончик никогда не имелось в наличии зеркал маленького размера, оставалось для многих поколений осмотренных ею школьниц загадкой без ответа, как, впрочем, и то, откуда было в ней столько бурлящей и неукротимой энергии.

Однако, как известно, из всех правил имеются исключения: каким-то совершенно фантастическим образом Кате удалось растопить каменное сердце доктора Мирончик.

Два соседних дома — сорок шестой, что стоял напротив Катиного и в котором, кроме Королькова, жили Анжела и Наташа, и сорок четвертый, расположенный перпендикулярно, где были квартиры Маши и Ани, — относились к другому участку районной женской консультации. Катин же дом номер сорок два по улице Пушкина, видимо, как считала сама Катя, только лишь из-за ее собственной фатальной невезучести, проявляющейся во всех сферах жизни, территориально принадлежал как раз-таки к участку знаменитой Аделины Макаровны.

Пациентка Мороз пришла в женскую консультацию вставать на учет по беременности, когда срок был уже больше трех месяцев. Катя долго собиралась с духом, зная не понаслышке манеру общения и общую, так сказать, харизму участковой. Она даже вышла на акушерку, которая работала с ней (ту самую Альку Мухаметшину) через общих знакомых.

— Ой, Кать, — смущенно проговорила Алька в ответ на ее полные страха стенания. — Ну, она со всеми же так! Не обращай ты внимания, господи! Ну, поговорит, да и привыкнет.

— Ага, поговорит! — продолжала страдать Катя. — Вся консультация же будет слышать! Она ж орет, как потерпевшая, Мирончик твоя!

— А тебе не все равно? — резонно заметила Алька. — Ты совершеннолетняя, какое ее дело? Знаешь, сколько сейчас таких беременных приходит? Незамужних, без работы! Большинство, конечно, на аборты, а ты же рожать будешь?

— Ну да…

— Короче, Кать, — включила профессиональную составляющую Алька. — Дурью давай не майся, а приходи! Тебе давно пора на учете стоять! Чтоб завтра же была! Пеленку и перчатки — с собой. У нас внизу продаются, возле гардероба. Карточку возьмешь в регистратуре и поднимайся.